Азнавур — француз, чьё сердце осталось в Армении

Сын беженцев

Мой отец был родом с Кавказа, из тех краёв, мать — из Османской империи, и оба уцелели в бойне, которая стёрла с земли полстраны их народа. Они добирались до Парижа как могли, потеряв по дороге дом, язык, почву под ногами, — и осели в квартале, где ютились такие же: армяне, русские, греки, все, кого выбросило из рухнувших империй. Отец пел за столиками собственного крохотного ресторанчика, мать шила. Денег не было, зато был театр — вечный, кухонный, эмигрантский, где горе заедали песней. Я вырос за кулисами этой бедности и ушёл со школьной скамьи совсем мальчишкой, чтобы выходить на сцену. У меня не было выбора между искусством и чем-то ещё. Искусство было единственным, что у нас не отняли.

Некрасивый мальчик, которого не хотели

Меня долго не хотел никто. Слишком маленький, говорили. Слишком некрасивый. Голос сиплый, надтреснутый, «поёт носом». Критики разносили меня в пыль — один написал, что с таким голосом надо молчать. Я запомнил каждое слово и не поверил ни одному. Меня подобрала Эдит Пиаф — взяла в турне, таскала за собой по Америке, ругала, учила, верила. И всё равно свой настоящий успех я поймал только под сорок — когда другие уже сходят со сцены. Может, поэтому мои песни не про юную любовь с первого взгляда, а про то, что бывает после: про стареющих любовников, про бедную богему на холодном чердаке, про мужчину, который смотрит на женщину и знает, что теряет её. Я пел не про счастье. Я пел про нежность к тому, что уходит. Это и оказалось тем, что понимают на всех языках.

Голос, который узнают без имени

В конце концов меня узнал весь мир. «La Bohème» — про Монмартр, которого больше нет. «She», «Emmenez-moi», «For me formidable». А в России меня знают прежде всего по «Une vie d'amour» — «Вечной любви», которую я записал для фильма «Тегеран-43»; её у вас крутили до дыр, под неё влюблялись и расставались люди, ни слова не понимавшие по-французски. Всего я написал около тысячи трёхсот песен, снялся в шести десятках фильмов, продал больше двухсот миллионов пластинок. Меня называли французским Синатрой. Но правда в том, что весь мой французский шарм был подкладкой из армянской печали — и слышно это было даже тем, кто про мои корни не знал.

Когда земля дрогнула

А потом, в декабре 1988-го, в Армении дрогнула земля. Спитакское землетрясение стёрло Спитак, покалечило Гюмри, забрало десятки тысяч жизней за считанные секунды. Я смотрел на это из благополучного Парижа и понял, что отсидеться не смогу. Я собрал помощь, основал фонд и записал «Pour toi Arménie» — «Для тебя, Армения»; со мной её пели почти сотня французских артистов, и во Франции она встала на первое место. Это была не песня даже — это был крик сына, который наконец смог что-то сделать для матери. После этого я перестал быть просто французским шансонье. Армения дала мне гражданство, потом сделала послом — при ООН и в Швейцарии. Страну, которую у моих родителей отняли, мне позволили вернуть себе — и немножко вернуть ей саму себя.

Где меня искать в Ереване

Теперь в самом центре Еревана есть площадь моего имени — у кинотеатра «Москва», в двух шагах от Северного проспекта и площади Республики. Вечером там бьют фонтаны, сидит молодёжь, пахнет кофе и жареными семечками. Присядьте на бортик, послушайте шум воды — и, если хотите сделать мне приятное, включите в наушниках «La Bohème» или «Вечную любовь». А если поедете в Гюмри — там мне поставили памятник, в городе, который я помогал поднимать из руин. Я всю жизнь возвращался к стране, которую, по правде, никогда и не терял: я носил её в голосе. Теперь этот голос звучит на площади, где уже никто не плачет, — и это, пожалуй, лучшее, что со мной случилось.