Фрунзик — грустный клоун из Гюмри

Три имени на одного человека

Дома меня звали Мгер — по-древнеармянски это «солнце», имя героя из «Давида Сасунского», того самого, что заперт в скале и ждёт своего часа. А в документах стояло другое: Фрунзе, в честь красного командира. Время было такое — детям раздавали имена, как лозунги, и никто не спрашивал ребёнка, хочет ли он всю жизнь ходить с чужим плакатом на груди. Народ потом рассудил по-своему и придумал третье, ласковое — Фрунзик. Уменьшительное от лозунга. Так и вышло, что даже имя моё — уже маленький спектакль: древняя трагедия, советский плакат и нежность, всё в трёх слогах.

Город мой тоже менял имена чаще, чем я, — Александрополь, потом другое, теперь Гюмри. Но нутро не менялось никогда: город кузнецов, каменотёсов и острословов, где бедность лечили шуткой, а горе — застольем и песней. Здесь из чёрного и рыжего туфа сложены целые кварталы — Кумайри, — и в этих дворах вырос особый народ: гордый, бедный, злой на язык и добрый на сердце. Гюмриец не жалуется. Гюмриец шутит — и по этой шутке ты понимаешь, как ему на самом деле больно.

Как я стал актёром

Играть я начал мальчишкой, сразу после войны, в гюмрийской театральной студии — а на настоящую сцену родного театра вышел ещё подростком. Потом был Ереван, институт, курс Вагаршяна, и с 1956 года — Театр имени Сундукяна, главная драматическая сцена Армении. Тридцать пять лет я отдал одному театру. Выходил и в трагедии, и в комедии, ставил спектакли сам — потому что актёру всегда мало быть только чужим голосом, хочется однажды сказать своё.

А в начале девяностых я ушёл. Причина со стороны — пустяк: коллектив выбрал главным режиссёром не меня. Но для актёра сцена — это не работа, это дом. Из дома уходят только тогда, когда там становится совсем невыносимо. Я ушёл и почти сразу погас. Так бывает: пока держишься за что-то, стоишь, а отпустил — и оказалось, что держался ты за одну эту ниточку.

Грустный клоун

Вы-то знаете меня по кино, и слава богу. Джабраил из «Кавказской пленницы» — тот самый дядя, что торгует родной племянницей и на потешном суде кричит: «Да здравствует наш суд — самый гуманный суд в мире!». Контрабандист у Данелии в «Не горюй!». И, конечно, Рубик Хачикян, шофёр из «Мимино»: «Я так думаю»; «такую личную неприязнь испытываю к потерпевшему, что кушать не могу»; «когда мне будет приятно, я так довезу, что и тебе будет приятно». Люди растащили эти реплики на пословицы и повторяют их до сих пор, спустя полвека, часто не помня, из какого они фильма и чьим голосом сказаны.

А секрет был простой и страшный. Я не играл комедию. Я играл человека, которому больно, а он держит лицо — и вот от этого зазора между болью и улыбкой людям становилось смешно до слёз. Комик, который смешит от счастья, забывается через неделю. Комик, который смешит от горя, остаётся навсегда. Грустный клоун — так меня называли, и это была не красивая метафора для афиши. Это был диагноз.

Дом, о котором я молчал

За смехом на экране стоял дом, про который я не рассказывал со сцены ни слова. Моя жена Донара — актриса, красавица, я встретил её совсем молодой, когда она приехала поступать. А потом она тяжело заболела: наследственная, почти неизлечимая болезнь ума. Ту же болезнь получил по крови наш сын Вазген. Дочь Нунэ я пережил — её не стало на чужом континенте, далеко от дома. Я возвращался с гастролей, где меня носили на руках и заваливали цветами, в квартиру, где никакая слава не помогала и помочь не могла.

Зритель ничего этого не видел — но, клянусь, всё чувствовал. Он читал это в моих паузах, в глазах, которые на экране жили отдельно от смеющегося рта. Я держался, как умел, и, как многие в моём ремесле, топил невыносимое привычным способом — и оно меня доедало быстрее, чем годы. Не жалейте меня за это. Просто знайте: когда смеётесь над Рубиком, вы смеётесь над человеком, который в ту минуту, где-то за кадром, нёс на себе очень много.

Уход

Сердце остановилось 29 декабря 1993 года, в Ереване. Мне было шестьдесят три. Страна, которая хохотала над моим шофёром, хоронила грустного клоуна — и это был последний, самый горький мой номер. Лежу я теперь в ереванском Пантеоне, том, что носит имя Комитаса, среди тех, кого Армения навсегда зовёт своими. Говорят, на похоронах кто-то не выдержал и засмеялся сквозь слёзы, вспомнив реплику. Правильно сделал. Я бы и сам не удержался.

Где меня искать

В Гюмри, в двух шагах от центра, перед драматическим театром имени Вардана Аджемяна, я сижу на скамье из розового туфа — это работа скульптора Ара Шираза, поставлена в 2004 году. За моей спиной — стела, а на ней две маски: комедии и трагедии. Скульптор не постеснялся сказать в камне вслух то, что я всю жизнь прятал за улыбкой. Присядьте рядом — места на скамейке хватит на двоих, гюмрийцы специально оставили.

В Ереване есть театр моего имени — его открыли ещё при мне, и это редкая честь: обычно именем награждают, когда уже нельзя смутиться. А в Тбилиси, в квартале Авлабари, мы сидим втроём — Валико, Рубик и фронтовик Волохов, вся троица из «Мимино», отлитая в бронзе Зурабом Церетели в 2011 году: грузин-лётчик, армянин-шофёр и русский солдат, дружба поверх границ, которых в нашем фильме ещё не было. Точно такие же трое стоят и в армянском Дилижане — том самом, про который Рубик мечтательно тянул: «В Дилижане вода занимает второе место в мире». Мы и сейчас, если прислушаться, тихонько поём «Чито-гврито». Подойдите. Сядьте. Не просите спеть погромче — мы поём ровно так, как надо.