Нарикала — крепость, на которой Лермонтов писал «Мцыри»

Что было десять лет назад

Эта крепость, на которой я сейчас стою, разрушена не временем. Десять лет назад, в двадцать седьмом, здесь взорвался русский пороховой склад. Грохот, говорят, слышали в Мцхете. Башни рассыпались, церковь Святого Николая вверху сложилась внутрь себя. С тех пор Нарикала лежит так, как её оставил тот взрыв. Никто не разбирает, никто не строит. Грузины отворачиваются — она была их крепостью со времён персов. Русские отворачиваются — стыдно.

Я приехал на руины. Это, кажется, единственное, что я умею в этой жизни — приезжать на руины и писать о них стихи.

Саша

Со мной здесь Саша. Александр Иванович Одоевский. Декабрист, князь — был. Десять лет назад его, двадцати трёх лет от роду, увезли в Сибирь по делу четырнадцатого декабря. Каторга, потом сибирский батальон рядовым. Не вернули ни титул, ни чин.

Ему сейчас тридцать пять. Мне — двадцать три. Мы оба офицеры одного полка, оба ссыльные, оба написали стихи, за которые платим. Только я плачу первый месяц, а он — одиннадцатый год.

Этим летом его перевели сюда, в Нижегородский драгунский. Мы поднимались втроём с Андреем Розеном — другим декабристом, тоже на Кавказе. Молчали почти всю дорогу. На самом верху Саша сел на камень, посмотрел вниз на город и сказал тихо, словно сам себе: двадцатипятилетним он сидел в Петропавловке и думал, что свобода — это когда выпустят. Тридцатипятилетним сидит здесь и думает, что свобода — это когда оставят в покое.

Я записал в голове. Я всё записываю.

Что я вижу

Отсюда видно сразу две вещи, которые меня держат за горло. Первое — Кура. Я вырос на тарханской воде, на медленных русских прудах, и не знал, что вода может так гнаться. Здесь она рыжая, узкая, бьётся в свои берега, как будто куда-то опаздывает. Второе — горы за городом. Они не как наши Жигулёвские холмы или Кисловодские курорты. Эти горы стоят так, как будто их специально поставили закрывать дорогу. И дорога одна — Военно-Грузинская, которой я пришёл и которой когда-нибудь уйду.

Дальше за горами — Дарьяльское ущелье, Терек, Казбек. Я там был летом. Я ещё буду писать про Терек, про царицу Тамару, про монаха, бежавшего из мцхетского монастыря, чтобы три дня прожить свободным и умереть. Этого монаха я встретил живым — старика, последнего из пленных, кого привезли сюда четверть века назад из горского плена и забыли в Мцхете. Он рассказал мне свою жизнь во дворе Светицховели. Я ничего ему не обещал — но через два года напишу из этого «Мцыри», и он, не зная того, окажется прочитан вслух всей Россией.

Варенька

Я думаю о ней каждый день. Варвара Лопухина — Варенька. Два года назад её выдали замуж за Бахметева, человека на семнадцать лет старше неё, скучного, добротного. Она согласилась, потому что её уговорили. Я не приехал на свадьбу.

Я пишу ей из Тифлиса длинные письма. Половину — не отправляю. В тех, что отправляю, я не пишу о любви. Пишу о Кавказе, о видах, о том, как здесь готовят шашлык на углях из виноградной лозы. Она читает между строк. Бахметев, надеюсь, нет.

Здесь, на этой стене, мне иногда становится легче. Не потому что я её забываю — а потому что эти горы такие большие, что моё горе становится в них как мелкая царапина. Я дышу — и царапина зарастает на минуту. Потом я спускаюсь вниз — и она опять открывается.

Что будет дальше

Я пробуду в Тифлисе всего несколько недель. В декабре придёт перевод — меня вернут с Кавказа в Гродненский гусарский полк. Бабушка Елизавета Алексеевна, моя главная покровительница, выхлопотала это через своих петербургских знакомых.

Через год я опубликую «Демона» — поэму, которую начал в шестнадцать лет и шесть раз переписывал. Шестая, тифлисская редакция, та, в которой Демон влюбляется в грузинскую княжну Тамару. Я её начал здесь, в этих стенах, глядя на эту Куру.

Через два года Саша Одоевский умрёт от лихорадки в форте Лазаревском, на черноморском берегу — далеко отсюда. Я узнаю в Петербурге. Сяду и напишу длинное стихотворение в пять строф. Оно будет начинаться так:

Я знал его: мы странствовали с ним В горах востока, и тоску изгнанья Делили дружно...

В тот вечер, на этой стене, я ещё не знал, что строчка про «тоску изгнанья делили дружно» — это про этот самый вечер. Что моя память будет возвращать меня сюда — к холодному ноябрьскому ветру и Сашиному голосу — каждый раз, когда я попытаюсь думать о свободе.

Через четыре года меня застрелит на дуэли мой бывший однокашник Мартынов в Пятигорске. Мне будет двадцать шесть. Я не успею жениться, не успею напечатать половину написанного. «Героя нашего времени» успею. «Мцыри», «Демона» — успею.

А пока — ноябрь, тридцать седьмой, мне двадцать три, и я стою на руинах персидской крепости с другом, который уже мёртв — просто ещё этого не знает.

К вам

Если вы поднялись на Нарикалу — постойте здесь хотя бы пятнадцать минут. Не фотографируйте сразу. Посмотрите, как Кура внизу темнеет, как загораются окна на Авлабаре через реку. Та же река, тот же ветер, что был у меня в лицо в ноябре тридцать седьмого. Только церковь Святого Николая теперь стоит — её восстановили через сто шестьдесят лет после взрыва, в девяностых.

Если ваш маршрут пройдёт мимо памятника «Картлис Деда» — Матери Грузии — это в десяти минутах отсюда по гребню. Огромная женщина с чашей вина в одной руке и мечом в другой. Грузинское «здравствуй» в одном жесте. Я этого памятника не видел — он поставлен в шестьдесят третьем, через сто двадцать два года после моей смерти. Но мне нравится, как они сформулировали: вино — для друзей, меч — для врагов. Сразу всё ясно.

И если когда-нибудь будете в Мцхете — зайдите в Светицховели. Там я слушал старика-монаха про беглого послушника. Я обязан этому собору одной поэмой.