Окуджава — московский мальчик с тбилисскими корнями

Две крови в одном мальчике

Родился я в Москве, в 1924 году, но с самого начала во мне спорили и пели два юга. Отец, Шалва Окуджава, был грузином из Кутаиси; мать, Ашхен Налбандян, — из армянской семьи. Соединить в одном ребёнке грузинскую щедрость и армянскую печаль — это, знаете, всё равно что налить в один бокал вино и слёзы. Из этого сочетания, наверное, и вышли потом мои песни: вроде застольные, а в горле щиплет. Меня возили ребёнком в Тбилиси, к родне, и город этот вошёл в меня раньше, чем я научился толком выговаривать его имя, — вошёл запахом ткемали, гулом духана и той особой южной манерой любить гостя больше себя.

Что у меня забрали

А потом пришло время, которое ело своих. Отец мой был из тех, кто верил в новую жизнь и строил её, — и именно таких оно перемалывало первыми. Его арестовали и расстреляли, когда мне было тринадцать. Маму вскоре увезли в лагерь — на долгих девять лет, как «жену врага». Я остался в московской арбатской коммуналке с бабушкой, мальчишкой без отца и почти без матери, зато с клеймом. Об этом я всю жизнь говорил тихо, вполголоса — может, поэтому и петь стал тихо. Громкие уже всё прокричали. Мне осталось шептать — про надежду, про то, что «пока земля ещё вертится», про то, что человека можно раздавить, но нельзя переубедить в его нежности.

Тбилиси, который меня вырастил

С войны я вернулся живым — ушёл добровольцем мальчишкой, был ранен. А учиться поехал не в Москву, а в Тбилиси: поступил в университет, на филологический, и прожил в городе отца несколько лучших своих лет. Вот тут и завязалось всё по-настоящему. Я ходил по старым улочкам Сололаки, где балконы кланяются друг другу через улицу; сидел в духанах, где чужих не бывает; научился грузинскому застолью — не пьянству, а искусству: тамада, тост как маленькая поэма, стакан, поднятый за тех, кого нет. Тбилиси не сделал меня грузином — он сделал меня собой. Здесь я понял, что моя тема — не громы эпохи, а простое человеческое тепло, за которое в холодные времена держатся, как за спичку.

Виноградную косточку

«Виноградную косточку в тёплую землю зарою, и лозу поцелую, и спелые гроздья сорву» — это я написал про Грузию, но и про всю жизнь заодно. В этих строчках весь я: посади, дождись, не торопи, накрой стол, позови друзей, спой — и не бойся, что всё кончится, потому что после тебя останется лоза. Я вообще любил, когда что-то растёт: дети, деревья, песни, надежда. В веке, который умел только рубить, я упрямо сажал. И «Грузинскую песню» до сих пор поют за столами люди, часто не зная, что её сочинил тот самый арбатский мальчик, у которого этот стол когда-то отняли.

Тихий голос против громкого века

Меня называли бардом, хотя я всего лишь наговаривал стихи под три аккорда. Но именно этот тихий, домашний голос оказался нужен — миллионам. «Ваше благородие, госпожа Удача», «Нам нужна одна победа», «Возьмёмся за руки, друзья» — их пели у костров, на кухнях, в поездах те, кому официальные марши уже давно ничего не говорили. Я не свергал и не проклинал. Я просто напоминал, что человек — это тепло, дружба и порядочность, и что «давайте говорить друг другу комплименты» — не сентиментальность, а форма сопротивления. Умер я в 1997-м, далеко, в Париже, но своими всегда считал два города: московский Арбат и старый Тбилиси.

Где меня искать в Тбилиси

Памятника-адреса у меня тут нет, и это правильно: меня надо искать не в бронзе, а в самом городе. Пройдите вечером по старым кварталам — Сололаки, Авлабари, кривые улочки над Курой, где из окон пахнет едой и слышен смех. Зайдите в духан, где вас усадят как родного и не отпустят, пока не выпьете за всех, кого любите. Послушайте, как поют за соседним столом. Если среди песен вдруг зазвучит про виноградную косточку — знайте, это я, просто в чужом голосе. Я ведь так и не уехал отсюда до конца. Часть меня осталась сидеть за этим столом навсегда.