Батуми Паустовского — порт, дождь и молодость

Как я попал на юг

Был 1922 год — время голодное, шаткое, когда страна ещё не поняла, во что превратилась. Меня, молодого репортёра, судьба забросила сначала в Сухум, а потом в Батуми — на самый край, к тёплому морю, подальше от разрухи. Работал я, как все мы тогда, в газете: писал, правил, бегал по порту за новостями, которых не было, а деньги были такие, что хлеб делили по-братски. И вдобавок трясла малярия — верная спутница здешних субтропиков. Казалось бы, бедствие. А вспоминаю я те месяцы как одно из самых счастливых времён своей жизни. Потому что молодость умеет быть счастливой в нищете — ей хватает моря, дружбы и ощущения, что всё главное ещё впереди.

Порт, дождь, друзья

Батуми тех лет был городом дождя и парохода. Дождь тут шёл так, будто небо решило вымыть весь Кавказ разом; пахло мокрым самшитом, углём, рыбой и мандаринами. Порт жил круглые сутки, у маяка толклись контрабандисты, матросы и поэты — тогда это часто был один и тот же человек. По Приморскому бульвару — одному из старейших на всём Чёрном море — мы бродили ночами: я, Исаак Бабель, Рувим Фраерман и прочая молодая пишущая братия, у которой в карманах было пусто, а в головах тесно от замыслов. Мы были нищими и счастливыми, как бывают счастливы только раз в жизни — в самом её начале.

Жестяная вывеска

А потом был Тифлис — и там со мной случилось то, за что, наверное, меня и стоит помнить. Я увидел на духанах странные вывески: неуклюжие, детские и при этом пронзительно живые — олени, застолья, белый духанщик, женщина в упор. Мне сказали, что рисовал их нищий бродячий художник, недавно умерший в бедности, — Нико Пиросмани. И там же, за столом, мне рассказали историю: будто он однажды влюбился в заезжую французскую актрису и завалил всю улицу перед её окнами цветами. Я записал эту историю и вставил её в свою «Повесть о жизни». А спустя годы из неё выросла песня — «Миллион алых роз», которую поёт полмира. Вот так: художник умер безымянным, а его любовь пережила всех — потому что кто-то за тифлисским столом её рассказал, а кто-то записал. Ради таких минут и стоит быть писателем.

Бросок на юг

Книгу эту — «Бросок на юг», пятую в моей автобиографической «Повести о жизни», — я написал уже стариком, спустя почти сорок лет, в Ялте и в Тарусе. Странная вещь память: чем дальше отходишь от молодости, тем ярче она горит. Батумский дождь, лица друзей, запах порта, малярийный озноб — всё это проступило во мне через десятилетия отчётливее, чем вчерашний день. Я не описывал Батуми — я его заново прожил, строчка за строчкой. И понял простую вещь: юг был не местом на карте, а возрастом. Тем самым, когда всё впервые и всё навсегда.

Батуми, который остался

Сегодня Батуми другой — высокий, шумный, в огнях казино и небоскрёбов, туристический до неузнаваемости. Но кое-что живо. Приморский бульвар всё так же тянется вдоль моря, маяк стоит, набережная дышит, и осенью, когда налетает тот самый косой дождь, город на минуту становится моим — портовым, бедным, молодым. Если хотите найти Батуми из «Броска на юг», приезжайте не в жаркий июль, а поздней осенью. Встаньте на бульваре под дождём, вдохните мокрый самшит и уголь — и всё вернётся. Море, поверьте, пахнет ровно так же, как сто лет назад.