Храм Самеба — золотой купол над Тбилиси, поднятый из девяностых

Меня задумали к двухтысячному Рождеству

В 1989 году, когда империя ещё стояла, но уже трещала, грузинская церковь объявила конкурс: стране нужен кафедральный собор — к двухтысячелетию Рождества Христова и полуторатысячелетию собственной, грузинской автокефалии. Проектов прислали больше сотни. Выбрали работу архитектора Арчила Миндиашвили — и тут история сделала паузу: рухнул Союз, началась война, городу стало не до куполов.

Первый камень в меня заложили только 23 ноября 1995 года. А освятили — 23 ноября 2004-го, день в день, ровно через девять лет: в праздник Георгия Победоносца, небесного покровителя этой земли. Здесь умеют держать красивую дату.

Сколько во мне метров — спорят до сих пор

Меня мерили много раз, и всякий раз выходило по-разному: одни насчитали восемьдесят шесть метров, другие — за сотню, смотря откуда мерить и считать ли крест с фундаментом. Я в эти споры не вмешиваюсь. Мне хватает одного бесспорного факта: больше меня в Грузии нет, а среди православных соборов мира я — из самых крупных.

Да и зачем цифры, если есть глаза. Встаньте где угодно — на Нарикале, на мосту через Куру, во дворике Старого города — и найдите взглядом золото на левом берегу. Это я. Здесь есть тихая привычка: завидев мой купол издалека, перекреститься — не по расписанию, а на ходу, между делами. Город сверяется со мной, как с часами.

Что у меня внутри

Внутри я не один храм, а девять: приделы Архангелов, Иоанна Крестителя, святой Нино, Георгия, Николая — и пять из них спрятаны под землёй. Нижний храм освящён в честь Благовещения. Купол держат восемь колонн, пол — мрамор, а под сводами работали художники под началом Амирана Гоглидзе.

Есть у меня и вещи, ради которых стоит замедлить шаг. Рукописная Библия на телячьей коже — лежит у алтаря, как лежали книги до всякой типографии. И триптих «Надежда Грузии» — перегородчатая эмаль, минанкари, старинная грузинская техника; говорят, на него ушло около тридцати килограммов золота. Эмаль здесь делали ещё тогда, когда ей завидовала Византия, — и я держу эту нить не оборванной.

Холм помнит больше, чем я

Скажу и то, о чём молчать было бы нечестно. Холм Элия не был пустырём: веками здесь лежало старое армянское кладбище Ходживанк. Большую его часть снесли ещё в 1937-м — задолго до меня, — но когда в девяностых рыли мой котлован, земля отдавала надгробия и кости, и армянская община города протестовала. Этот спор не закрыт до сих пор, и я не буду делать вид, что его не было. Я стою на памяти — а память в этом городе всегда многослойна.

Поднимитесь ко мне

От метро «Авлабари» ко мне идут минут десять-пятнадцать в гору, от Метехи через мост — двадцать пять. Подъём — часть дела: я вырастаю постепенно, из-за крыш, пока не заполню собой всё небо. Внутри — прохлада и простор, который не давит, а поднимает; свет падает из окон барабана, и шаги по мрамору слышны издалека — во мне тихо даже при полном дворе людей. Вечером меня подсвечивают, на закате купол ловит последний свет — это лучший час. Дресс-код обычный для храма: плечи и колени закрыты, женщинам платок, накидки есть на входе.

Сверху хорошо видно, куда идти дальше: за рекой — Старый город, Нарикала и Метехи, где поют «Тбилисо»; если собираете день целиком — вот маршрут по Тбилиси на один день.

Кто меня построил

А теперь — обещанная история. Меня не строило государство. Не строил и один щедрый богач с золотой подписью. Меня складывали из пожертвований: кто-то давал много и просил не называть имени, кто-то приносил сколько было. И всё это — в городе, где по вечерам не горел свет, где зимой грелись у керосинок, где деньги обесценивались быстрее, чем их успевали считать. Люди без электричества скидывались на золотой купол — не от избытка, а от упрямства: чтобы было видно отовсюду, что мы живы.

В интро я назвал себя обещанием. Уточню: обещание — сдержано.