Сурб Геворг — армянская церковь под Нарикалой, где спит Саят-Нова

Я старше собственных стен

Храм на этом месте стоял ещё в седьмом веке — его помнят под именем Берд-Сурб-Геворг, «крепостной святой Георгий». Нынешнее здание поставил в 1251 году армянский купец Умек — из тех тифлисских купцов, что мерили благочестие не свечками, а кладкой. С тех пор я — сердце армянского Тифлиса: купольный кирпичный храм на четырёх пилонах, с двенадцатигранным барабаном, каким армянские зодчие строили с седьмого века. В северной стене у меня вмурован хачкар тринадцатого века с арабской надписью — этот город всегда писал на нескольких языках сразу, даже на камнях.

Меня заселяли и жгли — я стоял

В 1616 году пришёл шах Аббас, и меня превратили в персидскую казарму. Не на год — на сто тридцать два: до 1748-го, когда царь Ираклий II вернул меня церкви. А в 1795-м, когда орды Ага-Мохаммед-хана жгли Тифлис, подожгли и меня — изнутри. Выгорело всё, что могло гореть. Стены выстояли. С тех пор я знаю про себя главное: содержимое можно отнять, но кладку купца Умека — нет.

Мой певец

Теперь — обещанная история. Саят-Нова, «Царь песен». Ашуг, который писал и пел на трёх языках сразу — армянском, грузинском, азербайджанском: от него осталось больше двухсот песен, и любовь в них болит одинаково на любом наречии. Он был придворным певцом царя Ираклия II — и был изгнан со двора; легенда шепчет, что за любовь к царской сестре, а легендам такого рода я не мешаю. Изгнанник принял сан, и последние годы его прошли при церкви.

В сентябре 1795-го, когда персы резали горящий Тифлис, солдаты схватили старика и потребовали отречься от веры. Он отказался. Его убили — по преданию, на пороге храма. Теперь он лежит у моих стен, сразу при входе, — и люди, узнавшие о нём из параджановского «Цвета граната», стоят у плиты молча, как стоят у могилы певца, голос которого слышали только в кино. О самом Параджанове и его Тбилиси у нас есть отдельный рассказ.

Что у меня под штукатуркой

Внутри я расписан почти сплошь, и мои фрески — как кольца дерева: слой на слое. Тут работала династия Овнатанянов — придворные живописцы армянского Тифлиса, — а позже Геворг Башинджагян, певец Арарата в пейзаже; он и похоронен здесь же, в моей ограде, с 1925 года. Когда в 2012–2015 годах меня реставрировали, мастера сняли поздние слои штукатурки — и открыли росписи, о которых не знал никто из живущих. Мне восемьсот лет, а я всё ещё способен удивлять специалистов. При мне когда-то работала и скриптория — переписывали рукописи; старейшая из известных датирована 1304 годом.

Спуститесь ко мне с Мейдана

Я стою над Мейданом, у площади Вахтанга Горгасали, под самой скалой Нарикалы — от площади Свободы сюда минут десять вниз по старому городу. Поднимитесь по каменной лестнице на мою платформу, отыщите могильную плиту ашуга — она у самого входа, её легко пропустить, если спешить. Внутри — полумрак, слои фресок, запах воска. А выйдя, постойте на дворе: внизу шумит Кура, над головой — крепостная скала, рядом дымят серные бани Абанотубани и в двух кварталах стоит Большая синагога. Весь старый Тифлис — на расстоянии одного взгляда.

Почему я всё ещё пою

Армян в Тбилиси было когда-то едва ли не половина города — купцы, зодчие, живописцы, певцы. Век двадцатый эту ткань проредил, но не распустил: я — кафедральный собор армянской церкви Грузии, и по праздникам во мне снова тесно.

А Саят-Нова так и лежит у порога — поэт трёх языков у стен храма, пережившего персидский гарнизон и пожар. Мы с ним похожи: нас обоих пытались заставить замолчать. Не вышло ни с ним, ни со мной.