Гергетская Троица — рассказ Александра Казбеги

Видите церковь над собой? Цминда Самеба, Святая Троица. Её поставили на этой скальной полке в четырнадцатом веке. Никто не оставил записки «зачем». Просто она стоит на высоте две тысячи сто семьдесят метров, между селом и небом, на единственной площадке, которую не сметает лавиной. Мой дед Габриэл, моурав здешнего края, видел её из окна каждое утро. А триста лет до него — мои прадеды видели её в то же окно. У нас в семье была шутка: что бы ни случилось с Россией, с империей, с самой Грузией — если из окна видно Цминду Самебу, ничего ещё не случилось окончательно. Шутку повторяли в плохие дни, и она почти всегда работала.

Поднимайтесь, не ждите меня. Я свою долю восхождений отходил, посижу здесь, у первого камня. Расскажу, что вас ждёт.

Что внутри церкви

Снаружи церковь представляет из себя серый куб с барабаном и конусом. Никаких узоров, никакой выпуклой грузинской лозы по фасаду. Это горная архитектура: что должно простоять триста лет на ветру на высоте в две тысячи метров — простоит. Внутри будет темно, но глаза привыкнут за минуту. Когда привыкнут — увидите остатки фресок (половины уже нет, не обижайтесь на персов и климат), увидите старые иконы, и одну деталь, ради которой в шестнадцатом веке сюда поднимался весь край.

Когда персы шли на Мцхету и стало ясно, что Светицховели не удержать, оттуда — сюда, наверх — перенесли крест Святой Нино. Той самой Нино, что принесла нам христианство в четвёртом веке. Виноградная лоза, перевитая её собственными волосами — самая первая наша святыня. Её спрятали здесь, потому что сюда враг не мог дойти: лошади не могут одолеть перевал, осадные орудия не поднимешь. Гора защитила крест. Потом крест вернули в Мцхету, а гора, как водится, осталась без благодарственной грамоты. Гора в этом смысле похожа на бабушек: спасает всех молча и потом не напоминает.

Кстати о бабушках

Когда я приехал из Москвы в Степанцминду пасти овец, я ничего не умел. То есть совсем. Я знал, как устроен севооборот по Тимирязеву, но не знал, как сварить хинкали так, чтобы они не развалились в кастрюле. Меня поселила у себя бабушка по имени Тамро — просто соседка отца, которая на него однажды накричала, и он её зауважал. Первые три недели Тамро со мной не разговаривала. Просто ставила еду и уходила. На четвёртой неделе спросила: «Сашо, ты правда из Москвы или ты от полиции?» Я сказал, что из Москвы. Она кивнула и налила вина. С этого момента я стал в Степанцминде своим — хотя овец ещё не различал по мордам. Это потом пришло. У каждой овцы свой характер, как у человека.

Гора и поэты

Теперь развернитесь. Прямо за церковью — Казбек, пять тысяч пятьдесят четыре метра. Лермонтов писал про него «Казбек, Кавказа царь могучий, в чалме и ризе парчевой». В другом месте — «Под ним Казбек, как грань алмаза, снегами вечными сиял». Лермонтов вообще ходил тут в офицерской шинели и всё видел, но почти ничего не покупал — типичный поэт. Пушкин ехал в Арзрум через перевал, остановил коня и записал «Кавказ подо мною. Один в вышине стою над снегами у края стремнины». Пушкин, в отличие от Лермонтова, к нам не зашёл — у него было задание от государя, и потом он торопился к войне. Обиды на него не держим. У нас вообще на поэтов обижаться не принято: они смотрят сверху, потому что иначе не работает их ремесло.

Мы под этой горой живём, и у нас она не «царь Кавказа». У нас она — место, к которому прикован Амиран. Амиран — это наш Прометей: он украл у богов огонь для людей, и за это его приковали к скале, а орёл клюёт ему печень. Греки уверены, что это случилось где-то на Кавказе. Мы знаем, что у нас, и мы знаем, к какой именно скале прикован Амиран. Иногда зимой Казбек гудит — это Амиран дёргает цепь. Мой отец в это верил. Я не верю — но когда слышу гудение, всё равно молчу. На всякий случай.

Зачем я ушёл из Москвы

В Петровской академии я учился сельскому хозяйству, готовился вернуться и управлять имением, как полагается старшему сыну в княжеском роду. На третьем курсе понял простую вещь: управлять имением я не хочу, а хочу понять, чем живут люди, которые в этом имении пасут моих овец. Приехал. Отказался от титула. Снял студенческий китель, надел чоху. Семь лет видел горы и отары, костёр. В горах не любят длинных слов: длинное слово в горах — признак того, что человек не уверен. Уверенный говорит коротко. Неуверенный объясняет.

Из этих семи лет потом родились мои книги: «Хевисбери Гоча», «Элисо», «Отцеубийца». Если будете когда-нибудь читать «Отцеубийцу» — там есть второстепенный герой по имени Коба. Один молодой человек из Гори лет через двадцать после моей смерти взял это имя себе как партийный псевдоним. Потом сменил на другое, под которым его и узнал весь мир. Я об этом, к счастью, не узнал — умер за двадцать лет до того, второго имени.

Теперь о вас

Вы поднимаетесь сюда на час или на два. Сделаете снимок, выпьете воды, посмотрите на снег, спуститесь. Это нормально, это честно, никто от вас большего не ждёт — и я не жду. Но если на минуту вы сядете спиной к церкви, лицом к Казбеку, и помолчите, не доставая телефон, — вы унесёте отсюда то, чего у вас не было до подъёма. Не благодать, не «энергию места» — а что-то более простое: ощущение, что мир больше вас, и что это хорошая новость, а не плохая.

Один писатель после меня сказал, что у горы две функции: укрыть святыню от врага и поставить человека на место. Я с ним согласен на 100 процентов.

Перед спуском зайдите внутрь ещё раз. Поставьте свечу. Просто так, чтобы у церкви был ваш свет на час. Это старая местная традиция. Работает она на вас: вы оставляете здесь след, который не уносится с вами в долину. Маленький такой светящийся след. Бабушка Тамро, та самая, говорила: «Сашо, поставить свечу — это как помыть руки перед едой. Делаешь не потому, что грязные, а потому, что собираешься есть». Я этой формулировкой пользуюсь до сих пор.

Меня вы внизу больше не встретите. Я умер в Тифлисе, в сорок пять, в нищете и душевной болезни — большую часть моих книг к тому времени уже забыли, родню я оттолкнул сам, с любовью не сложилось. В Тифлисе хоронить было некому. Привезли сюда, в Степанцминду. Здесь собрались все: соседи, чабаны, старики, те, кто ещё помнил меня в чохе. Гора провожала. Над Казбеком в тот день был ветер, какого, говорят, не бывает.

Идите. Я подожду здесь, у первого камня. Когда спуститесь — посмотрите на церковь снизу. Она отсюда другая. Ниже глаз. Такой её видел мой дед, пока пил чай.